Все ушло, все умчалось,
В невозвратную даль,
А на сердце осталась
Лишь тоска да печаль.

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку, Если то, что случилось нельзя изменить Как записку из прошлого скомкав, С этим прошлым порвите непрочную нить. Никогда не жалейте о том, что случилось, Иль о том, что случится не может уже Лишь бы озеро вашей души не мутилось Да надежды, как птицы, парили в душе.

1997 год.

Итак, мне уже 72. Идет 73-й год моей жизни. И мне стало интересно для самого себя посмотреть на события моей жизни с высоты этих 72-х лет. Прочитаю сам и посмотрю: как я жил, что интересного и запоминающегося было со мной за все эти годы. Я часто вспоминаю отца и дедушку, о жизни которых я почти ничего не знаю. Да и о маме тоже. Когда они были живы, я был еще несмышленый, нелюбознательный, из их рассказов мало что помню. Единственно, это только то, что осталось еще в моей памяти, отдельные эпизоды, отрывки из жизни.

Я родился на хуторе Денисов Увельского района Челябинской области 26 сентября 1925 года. Родился под покров, когда меня крестили и мама почему-то мой день рождения считала 25 октября. Так было всю жизнь, пока в связи с получением новых паспортов где-то в начале 80-х годов не затребовал через ЗАГС свидельство о рождении. И вот только тогда я узнал, что родился 26 сентября 25 года. Мои детские ранние воспоминания относятся к хутору и слободе Увельской. В Увелке жили дедушка с бабушкой. Помню дом большой, рядом церковь высокая, белая, у ворот бревна. И я в белой рубашке, куда-то идем. Летят букеты, звон колокола, в доме крашеные полы. Дедушка на печи. Наверное, здесь и было мое раннее детство. Мама рассказывала, что однажды, когда бабушка пряла на самопряхе, я с дедушкиным молотком(он чеботарил) полполз и сунул его в колесо, он отскочил и ударил меня в бровь. Кровь залила глаз, думали, что серьезно что-нибудь случилось. Но была только маленькая ранка над бровью, которая и сейчас видна как напоминание о тех далеких временах.

А так больше вспоминается Денисова заимка (хутор), как ее еще называли. Мои сверстники Колька Следков, Шура Денисов (Лаврентьев), Зарезковы - Валя с Нюрой. Однажды отец ( тятенька - так звали отца) на дрожках ездил в Увелку к дедушке. Холодно было, я замерз на обратном пути, и когда приехали, мама меня поставила к голландке спиной, и от жара дверцы загорелось пальто, так меня посадили в тазик с водой. Однажды ездили с мамой в г. Троицк к отцу в летние военные лагеря, где он проводил сборы со своей лошадью Воронком, летние сборы, и как он давал сахар лошади, и все они были в белых гимнастерках. Сохранились и карточки, где я стою в картузе и в валенках (не знаю почему) и в рубашке. Позднее мне вспоминается братик мой Ванечка, он был младше меня, наверное, на годик. Нас все время оставляли одних, когда они уходили на работу. Весной Ваня как-то заболел быстро, помню, пришли с улицы, где пропускали ручьи весной, и он начал кашлять, кашлять, и задохнулся, ничего не смогли сделать. Мама говорила, что дали бы ложечку керосина, и пленка бы порвалась. Но кто знал из родителей, что так надо сделать.

Вспоминаются кролики в огороде. Дядя Коля, мамин брат, было ему тогда лет 16-17, приезжал из Самары. Лошадь одна в яблоках серая. Как держал меня на коленях. Вспоминается Вася Денисов, брат, когда мы с ним ели землянику с молоком. А из природы: озеро наше соленое, были у берега камыши, утки дикие, очень много. Недалеко лес Дражиха и березовая роща возле дома Павловых (Денисовых), и мы, скачущие на прутиках по пыльной дороге. Как ели крупянки березовые. Вспоминается двоюродный брат Санька Денисов, как мы самолет из досок сколачивали. А уж потом, позднее, как пошел в школу, поехали на телеге, и упал у меня под колесо ранец, и первая учительница, Фаина Игнатьевна. А в школу надо было ходить на станцию Увельская, это 1,5 км от хутора. Еще вспоминается кое-какие отрывочные моменты моего детства до школы, т.е. до 1932 г. А после этого начинается уже другая страница. Этой зимой раскулачивали людей, я не понимал тогда всех этих событий. Знаю только, что в доме что-то все собирали, увязывали, варили. Помню помещение на станции, где ждали все, и мы с бабушкой и дедушкой, отец, мама, я, крестная со своей семьей. Как ехали в вагонах плохо помню. А вот когда приехали, разгрузились где-то на разъезде, и на подводах все в гору долго ехали, а бабушка все говорила: Минька, не потеряй варежки. И барак большой, холодный, много печек, все сушится, кашель у всех. Отец на пилке леса, мама тоже, а я один вместе с другими детьми. Этот разъезд назывался Северо-Семеновский. Кругом лес - тайга. Жили всю зиму. А потом переезжали в поселок неподалеку, который назывался Половинки. Отец стал работать в шахте, рубить уголь, мама тоже где-то работала. И жили мы уже в бараке № 66.

Света не было, а клопов было - сыпались прямо с потолка. В бараке было много своих, но больше с других областей, с Тюмени, с Краснодарского края. Позднее, когда мы жили в 107 бараке, там и вовсе все были с родины. Кирсановы, Юдины, Клепиковы, Афанасьевы, и много своих с Увельского района Челябинской области. Нас называли спецпереселенцы. Были еще местные жители, их называли кадровыми, т.к. жили они постоянно тут. В Половинке было две шахты: шахту Сталина называли мы Сталинкой. Куда пошли - на Сталинку. Где клуб Некрасова, базар, баня, и др. учреждения - на Сталинке. И была еще шахта Урицкого. Мы жили на Урицкой. Главная улица была им. Калинина, которая тянулась через всю Половинку. Эта улица была мощеная камнем. До войны машин почти не было, ездили на лошадях. Возили и хлеб, и продукты, и уголь на телегах, а зимой на санях. Кто выписывал уголь, тому по заявке возчик привозил колымагу ( наверное, в этом ящике было кг 500 ), а больше всего собирали уголь на отвалах и возили на санках. Угольной пыли было везде полно, зимой белье нельзя было сушить на морозе, а летом тем более. Кругом была тайга. Подступала прямо к домам. Из тайги приносили и дрова (жерди) и бересту на крыши стоек, в тайге на покосах косили сено для скотины, кот держал коров, носили вязанками малинник для коз. А когда поспевала ягода, ходили целыми группами по ягоды ( за малиной, черникой ), за грибами. Помню, ходил с бабушкой за грибами, она несла их в ведре на коромысле. Ходили и за кедровым шишками, но далеко, на речку Косьву. Все мое детство прошло, это до войны в 1941г. в тайге. собирали и землянику, и рябину и сок березовый, у нас всегда была компания, все дети спецпереселенцев. В доме нас всегда было много, многих помню, и сохранились фото. Это мои хорошие милые друзья. Поля, Тоня, Нина Кирсановы, Люба Юдина, Зоя Афанасьева, Валя Кокарева, Поля Степанова, Колька Михеев, Колька Сазонов, Шурка Глазов, Шурка Казанцев, Нездомановы, Бобровы. Федя Богданов, его сестры Дарья и Шурка. Игры всегда, лес, футбол. Мама, помню, даже прятала ботинки, чтобы я не пинал. Потому, что домой загнать было тяжело ей.

Зимы на Северном Урале морозные, снежные, и все равно улица была главной. Дома не сиделось. Лыжи, самодельные коньки. Катались с гор, которых было много, везде горы. Ровного места и не было. Помню как отец сделал мне сам самодельные лыжи, но они что-то плохо скользили. Потом, наверное, помазал чем-то, и ничего, катался. Еще у нас было развлечение - пугачи. Самодельные пугачи. Насыпали в ствол серу от спичек, поджигали, получался выстрел. Отец даже разрешил мне стрельнуть в комнатке. Бегал я тогда в его фуражке, стреляли мы по ней в садике и всю пробили. Наверное, мне тогда здорово досталось. Детство до войны, проказы и разные случаи можно вспоминать долго.

Но вот опять возвращусь к первому лету 1933 года, когда я осенью вновь пошел в школу в 1 класс. Это уже когда мы жили на Урицкой шахте в 66 бараке. Держали в коридоре козленка зимой, который один раз изжевал отцов шарф и кашне. И вот пошел в школу в первый класс. Учительница была Таисия Яковлевна Винокурова, позднее, когда вышла замуж, стала Басалаева. Учился я хорошо. Даже премировали отрезом на штаны. Давались мне легко все знания. Учительница меня любила, отличала от остальных, т.к. я я был подвижный, развитой, общительный. Она меня помнила все годы, когда я уже приезжал в половинку, и заходил к ней секретарю горкома, я а я уже тогда работал зав. отделом в Госинспекции. Она учила наш класс до 4-го класса, а потом я не знаю, где она находилась. В школе не сказать, что со мной постоянно что-нибудь происходило. Но все же. То палец на качелях изуродовал, то подрался с кем-то, велели привести отца. Потом у всего класса при всех просил прощения. То деньги у меня выманивал один старшеклассник, и я украл в сундуке дома 3 или две бумажки по 3 рубля. Тогда отец ходил в школу. Учился тогда не то в 4-м, не то в 5-м классе.

Но вот наступил 1937 год. Страшный год для нас с мамой. Утром рано пришли и забрали отца. Это было 18 декабря 1937 года. Мы с отцом должны были ехать в Кизел, город в 12 км от Половинки. Пришли, предъявили отцу какую-то бумажку, стал собираться. Мама плачет, я весь реву. Отец торопливо собирается, а они стоят у двери трое. Потом подошел ко мне, поцеловал. Маме сказал, чтобы учила Миньку, из него толк будет. И его увели. В бараке многих в то раннее утро забрали. Мы ездили с мамой в Кизел, возили туда передачу. Многих везли куда-то в поездах, и женщины дежурили на станции, чтобы еще раз увидеть. Наверное, знали, что оттуда возврата нет. Маме кто-то из женщин передал записку тятеньки в хлебном мякише, выбросил из окна вагона на станции, когда эшелон проходил мимо. О том, что обвиняется в контрреволюции. Позднее по этой 58ст. 9-10 его и расстреляют в январе 1938 г. в г. Свердловске. Все это будет мне известно потом уже, когда его реабилитируют.

Вот и остались мы одни вдвоем с мамой. Тятеньке было 33, маме 29, а мне исполнилось 12 лет, и учился я в 5 классе Урицкой неполной средней школы.

Мама часто плакала, работать стала в шахте, до этого работала на лесопилке. А я все вспоминал, как мы отдыхали с ним в доме отдыха в Айве, а потом как ездили на родину на Денисову к родным, там же все жили его братья, т.е. мои дяди и двоюродные братья и сестры. Родня была большая, все вспоминал, что было с ним связано. Осиротевших было много, у нас почти у всех поголовно отцов позабирали. Забирали по доносу. У нас был такой Никита Грознецкий, и все знали, что он на всех сочиняет, доносит. Я часто ходил в гости к дедушке с бабушкой, они уже жили отдельно в маленькой комнатке, тоже в бараке на Сталинке. Дедушка помню работал на конном дворе, потом где-то сторожил и дома чеботарил. Приду к ним, бабушка все меня чем-нибудь накормит, какую-нибудь сладость достанет. Любила она меня очень. Мама часто говорила, ты, Минька, вырос на бабушкином кармане. А у нее юбки были широкие с карманами, все что-нибудь оттуда достанет. Очень они переживали за тятеньку. Дедушка все говорил, Петра он пробойный , он вывернется. Но нет, не вывернулся петр, не прошло и 1,5 месяца, как его 11 января 1938 года расстреляют. Не помню уже стихотворения, но дедушка его начинал так: Я умру на позор беззащитном одном…

Рядом с ними между соседскими улицами отдельно стояла избушка - это водокачки будка. В ней и жила моя родная тетя Анюта(Анна Васильевна Докшина) с 5-ю ребятишками, моими двоюродными братьями и сестрой. Она была моей крестной матерью. Она тоже вместе с мужем и детьми была выслана за то что поехала с родителями, как и мой тятенька. Старший сын был Ленька, он куда-то уехал со шпаной и сгинул. Ни слуху ни духу о нем никогда не было. Сестра Рая, потом Шурка с Вовкой. Отец у них умер по-моему где-то в 33 или 34 году. Кресная отапливала водокачку, что-бы в любые уральские морозы вода не замерзла и люди могли брать воду. Тогда ни о каком водопроводе не могло быть и речи. Дети у нее все выросли, хотя и не получили большого образования. Рая ушла в торговлю, а братья работали в шахте. А сама она уже где-то в 60-х годах наложила на себя руки. Жизнь прожила тяжелую, голодную. Дети выросли, с ней никто уже не жил. Жила в одиночестве. Райка, ее дочь, моих лет, жила в домработницах в бездетной шахтерской семье у Сергиеновых, тети Поли и дяди Павлоши. Позднее окончила что-то по торговле и так всю жизнь в ней и проработала. Сейчас живет в Кургане, давно на пенсии. Замуж вышла за Сергея Акентьева, он оказался алкоголиком, разошлись. Уехала с Половинки, и так, по-моему, замуж так и не вышла. А братья Шурка с Володькой, я так и не знаю, где живут, да и живы ли вообще.

Я часто вспоминаю довоенную шахтерскую Половинку. Особенно когда слышу песни - Когда б имел златые горы, Шумел камыш... Мне так и видятся улицы, бараки, гулянья, тайга, деревенские тротуары. И весь тот воздух уральского шахтерского поселка. Еще когда был тятенька, он отвел меня к слепому баянисту Павлику Куксенко, чтобы он научил меня играть на гармошке. Купили мы гармошку, и я уже немного играл на ней простые - яблочко, барыню, подгорную и др. Отец также первый раз отвел меня в библиотеку, где я взял первую книгу, как сейчас помню, про орангутанга. Это в клубе пионеров, рядом со школой в небольшом доме. Там работали кружки, драмкружок, авиамодельный и др. Был биллиард и некоторые снаряды гимнастические кольца на сцене и патефон. Многому я там научился. Играть на балалайке и гитаре, и пел, очень любил петь, и голос у меня был хороший. Я много читал. Книги брал в библиотеке дома пионеров, а позднее в клубе Некрасова на Сталинке. Хотя, наверное, и знали, что у меня отца забрали, я тем не менее был принят в пионеры, и никто никогда мне не тыкал, что отец враг народа. В эти школьные довоенные годы я участвовал в самодеятельности, ездили с концертами по шахтам. Пел Катюшу, один раз песню про черную шаль. В пионерский лагерь ездил два раза, а один раз зимой на каникулы в дом отдыха Яйва. В 1940 году я закончил 7 классов. Но меня по настоянию Екатерины Ивановны Бараковой, учительницы по математике, оставили на второй год, из-за того только, что был я тогда маленький, что-то не очень рос, и худенький. Да и по правде сказать, математику плохо усваивал. Вообщем еще год учился в 7 классе.

Друзей у меня было немного. Дружил я особенно с Сипкой (Иосифом) Сусловым. Я часто бывал у них дома. Играли в шахматы, на лыжах ездили в лес. Родители его тоже были спецпереселенцы. Да со многоми дружил. Кроликов держал. Один раз крольчиха принсла 4-х крольчат, прямо в комнате за печкой, куда я ее принес из-за того, что она металась вся в клетке в сарае, грызла деревянные перегородки. Я уже в это время был совсем самостоятельный. Мама разрешала мне ездить в город Кизел на поезде, а один раз ездил в Усьву к родным, только не знаю, кем они нам приходились. Помню только уже взрослого парня Леша или Леня, как он в речке, там такая быстрая горная речка, так он ловил в ней рыбу стоя в воде. Красивое место, мне так казалось тогда, было в этой Усьве. Тоже на поезде надо было ехать.

Перед самой войной, да, наверное, в это лето, маме дали комнату на улице Калинина в бетонном доме, и помню, перевозили вещи на телеге. Я сидел наверху и правил, и когда переезжали мосток колесо провалилось в яму, телега накренилась, вещи посыпались, я слетел. А мама все переживала, не разбилась ли швейная ручная машинка, доставшаяся ей еще от покойных родителей. В новой квартире я прожил недолго. Началась война 22 июня 1941 года. Пошли тревожные дни, слухи. А я подал заявление в Кунгурский лесотехнический техникум. Это в 100 км. От Перми в сторону Свердловска. Далеко. Потом я ездил туда, сдал приемные экзамены. Был принят, и с 1 сентября начал учиться. Надо сказать, что на этом закончилась моя полоса жизни - детство и школьные годы. Мне уже было 15 лет. Куда-то ушли, уже остались позади дедушка, бабушка, тятенька и мама. Теперь я уже далеко, до Перми км 300, и еще до Кунгура 100, приехать можно только через год. Я сдал экзамены и приехал домой к маме. Она собрала меня, и я уехал к 1 сентября к началу занятий.

Денисов М.П.