Все ушло, все умчалось,
В невозвратную даль,
А на сердце осталась
Лишь тоска да печаль.

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку, Если то, что случилось нельзя изменить Как записку из прошлого скомкав, С этим прошлым порвите непрочную нить. Никогда не жалейте о том, что случилось, Иль о том, что случится не может уже Лишь бы озеро вашей души не мутилось Да надежды, как птицы, парили в душе.

1997 год.

С 1 сентября ввели карточки на хлеб, студентам стали давать по 400 гр. в день. В техникуме еще давали бесплатно по пирожку и ходили мы в дешевые столовые, где можно было поесть суп из чечевицы или квас с луком. Дешево и желудок набит. А потом нас послали на уборку в колхоз Сигири, в 25 км от Кунгура. Там мы почти месяц убирали овощи и другие работы, и заработали по 10-15 кг муки. Был у меня друг Коля Сторублев. Там мы с ним потом на санках уже зимой пешком привезли эту муку. Он с семьей тоже жил в общежитии, нам жена напекла хлеба. А так тоже лазили по огородам, таскали картошку. Ну, зиму я кое-как поучился. А летом нас всей группой отправили на лесоперевалочный комбинат в Пермь на другом берегу Камы, где мы жили в бараке и делали всякую разную работу. Разгружали вагоны, считали лес и всякое другое. Это было лето 1942 года. Много леса на баржах отправляли на Сталинград. Работало много заключенных и мы вместе с ними. Работа наша называлась практика.

Перед отправкой нас в Пермь на комбинат мы все побывали дома. Я тоже поехал к маме. Она уже жила в другом месте. Решено было, чтобы я после практики поехал к дяде Коле в Верхнюю Самарку в Челябинскую область. Мама считала, наверное, чтобы я съездил и пожил там до начала занятий. И собрала мне одежду, все лучшее, что у нас было, даже отцову рубашку, как сейчас помню, полотняная косоворотка с вышивками. Как я уже говорил, жили мы в бараке вместе со взрослыми.

Однажды поздно ночью после разгрузки вагонов пришли поздно, света не было, сразу как убитые завалились спать, а утром мой товарищ по соседству разбудил меня, говорит, Миша, смотри, что у тебя чемодан открытый. Я глянул под койку, а он пустой. Все украли. И карточки на целый месяц, это было где-то 8 июля или июня и все документы. А на мне только рубашка, и та порванная. Ну никто ничего не нашел, и дал мне начальник талоны ИТРовские, чтобы я ходил в их столовую, и костюм х/б большой, а нас всех перевели на плавучую баржу, там мне шкипер перешил этот костюм х/б спецовочкой по росту. Подбросили и комсомольский билет. Я остался гол как сокол, и опять по окончании этого месяца уехал к маме в Половинку. Она поплакала, поплакала, да снова собрала меня и отправила к дяде Коле, маминому брату в Самарку. Как мы добирались с дружком детства Володькой Микеевым на товарных, пешком, грязные, голодные. И это ж далеко - в Увелку в Челябинской области. Но все прошло благополучно. И приехал я к дяде Коле где-то в июле наверное 1942 года.

Вот и кончилась моя учеба в техникуме и началась новая полоса - работа, почти взрослая самостоятельная жизнь в Самарке. Село, еще называли Верхняя Самарка или Боровая Самарка, среди лесов - сосновых боров, в 25 км от г. пласт и в 45 км от ст. Увельки от Денисовой. В доме у дяди Коли, бабушки Марии Максимовны Перший. Прежде чем рассказывать о жизни в Самарке, возвращусь к Половинке. Мама рассказывала, когда я приезжал из техникума в первый раз - летом, что умерла моя бабушка Кристина Александровна в 1941 году, а позднее, уже в 1943 году умер и дедушка. Перед этим его разбил паралич, отнялась одна половина тела, ухаживала за ним крестная. Кормить его почти не кормили, да и то что получали по карточкам, съедали ребятишки. Так что умер он еще и голодной смертью. Мама говорила, что он просил ее - Шура, возьми меня к себе, но мама не перевезла его к себе, и позднее часто вспоминала, что это ее грех. Он долго не был похоронен, лежал под лавкой, завернутый в одежду. И где они похоронены, теперь уже никто не знает.

И все-таки мысленно я почему-то часто обращаюсь к довоенной поре моего детства и первый день войны. Рос я хоть и худеньким, но физически хорошо развитым, никогда почти не болел, кроме ушибов, порезов, ссадин. Катался зимой до посинения, гонял в футбол до того, что мама стала ботинки прятать, лазил по деревьям, купалмя до пупырышек. И все время и зимой и летом дома не сидел. И учился хорошо. Никто не попрекал, что отца забрали, тогда не говорили, как сейчас, что репрессировали, а просто забрали. Говорил все больше шепотом с оглядкой. Это взрослые, но мы все равно все слышали. Приходили письма от некоторых. У Кирсановых дядя Миша прислал письмо из Забайкалья, Тася Манеева, Юдин Веня пришел, отпустили, а от нашего отца и о других ничего не было известно. У нас была комендатура, разрешение куда-нибудь съездить надо было брать у нее. Мама тоже ездила на родину один раз. К нам приезжали родные: дядя Федя, папин брат, дядя Ваня, он по-моему даже некоторое время работал возчиком. Шурка, брат мой двоюродный, жил у нас, когда еще мы жили в 66 бараке, сестра Алька. Потом еще жил у нас Миша брат. Но перед войной все они уже уехали, мы жили вдвоем с мамой. Работала она на шахте Урицкого. Деньги у нас были, одевала меня неплохо. Один раз купила мне серый костюм детский хороший. И сказала, чтобы я его одел в школу. Помню еще как раз стирала она, а в тот день я ходил во вторую смену. Как я его не хотел одевать, мне все казалось, что все только и будут глядеть на меня. Надрала меня мокрым полотенцем, и костюм я все-таки надел. Но в школе так все время и сидел за партой, на перемену не бегал.потом я носил еще сапоги хорошие. Мама все говорила, выбирай или сапоги, или в п/лагерь. Но и то и другое все равно у меня было, и сапоги и лагерь. Первый пионерский лагерь - Всеволодь - Вильва. Там я научился плавать, подтягиваться на турнике. Мама приезжала меня попроведать. Это так было приятно и радостно.

Уже в эту пору перед войной, когда мне было 14 или 15-й год, стал замечать, что я нравлюсь некоторым девченкам. В пионерском лагере это была Кукашкина, забыл как звать, в школе это Аня Горшкова, Лиля Синк, а на нашей улице Рая Гопкало. Когда я шел в школу, она всегда как будто ждала, стояла у окна. У нас всех красивей были Клава Печерина, Валя Привалова, Катька Авдеева. Видно я уже взрослел. А Танька Кирсанова прислала мне уж потом в техникум письмо с признанием - стихами из Евгения Онегина. Она тогда тоже уже училась в Березниках. Но ничего не было, кроме радостного прикосновения рук, когда все так было значительно. Более серьъезно, уже откровенней стал я нравиться Лене Петренко. Она была из эвакуированных из г. Николаев, с Украины. Она писала записки и на вечерках, где играли в почту, и на занятиях, мы учились с ней в одной группе. И вот когда я поехал к дяде Коле, заехал в техникум попрощаться. Подарила она мне маленький сверток, говорит, в поезде только разверни. Там оказался синенький платочек, в углу вышиты инициалы, ее и мое имя переплетенные. Я долго потом хранил его, и только на фронте уже, когда менял брюки, забыл его вынуть из маленького кармашка у брюк. Жалел очень. Но помню это до сих пор. Уже позднее, когда я пришел с фронта и учился в г. Ульяновске, в гвардейском танковом училище, я разыскал ее в Николаеве, он был освобожден, они переехали к себе домой. Жили они на улице Музейной, 39, разыскал через адресное бюро. У нас завязалась переписка, прислала мне фотографий на память. У меня были конечно надежды, но вот однажды прислала письмо, что выходит замуж за моряка, и что у нее скоро будет ребенок. Так закончилась наша первая если не любовь, то что-то близкое, и переписка тоже. Но я храню ее память, как что-то светлое, чистое и хорошее до сих пор. Я наверное, виноват, потому что она писала мне письма и на Самарку, а я не отвечал. Бабушка ругала меня за это, но я видно был тогда легкомысленным, да и девченок в Самарке было много.

Ходил на вечерки, играл на гармошке под частушки. И там я познакомился с Марусей Абдрахитовой - татаркой. Она очень хорошо пела частушки, голос у нее был приятный, звонкий. Она была старше меня на год. Очень я ей нравился. И когда мы жили у лесника, когда пилили лес, однажды сама меня соблазнила, подарила мне это прекрасное чувство физической близости. Многому научила, и сделал для того, чтобы я почувствовал себя мужчиной. В 16-17 лет. Я ее всегда вспоминаю как самую светлую радость. Кроме Маруси у меня все эти годы 43,44,45,46,47 никого не было. Это были годы голода, холода, войны, учебы в училище и девушек просто не было. Вернее, были, но близости физической не было.

Война. В то лето я закончил 7 класс Урицкой неполной средней школы, и думал куда пойти учиться. Меня привлекало стать геологом, поступить в Алапаевский геолого-разведочный техникум. Но заявление, почему-то документы послал в Кунгурский лесотехнический техникум. Наверное, уговорили девченки, Валька Иванова, Маруся Куксенко. Уже ползли слухи, что где-то парашютиста обнаружили.

Сводка по радио все время тревожная. Помню как прокиев говорили, что враг не пройдет. В Кунгур ехали поездом до Перми, и еще 100 км. Самолеты летали вдали от поезда, а девченки боялись, что это не наши. А ведь Урал был так далеко. Уже с 1 сентября ввели карточки на хлеб. Они были отпечатаны цифрами, а не письмом, т.е. допустим, тебе положено 400 гр., ты мог взять 100 гр., 100 гр., 200 гр. - цифрами было напечатано. Карточки были и на 600 гр., и на 800, смотря кто на какой работе был. Студентам положены было 400гр. И стали эти талоны аккуратно тушью подправлять, где 100 гр., делали 400 гр., где 200 умудрялись на 600 и т.д. Один из наших, тоже с Половинки Пронь - фамилия такая, попался, и посадили, или на фронт отправили. Осенью мы воровали картошку на огородах, так и перебивались. Мама мне каждый месяц присылала деньги, я не очень бедствовал. Жили в общежитии в одной комнате, Коля Сторублев, Иван Тарганский, Коля Молчанов, Гунсбург и др. Молчанов был из деревни, к нему часто приезжали родители, привозили замороженное молоко. Он с нами делился, а иногда и сами брали у него не спросясь.

Подружился я с Колей Сторублевым из Соликамска. И подрались после сдачи экзаменов, когда надо было ехать домой. По дороге на станцию разодрались, повозились в крапиве. Но потом подружились. Часто вместе и рыбу ловили на реке Ирень, купались в Сильве. Кунгур старинный уральский городок. Техникум был расположен на правом пологом берегу на улице Воровского, а общежитие на левом. Чтобы не идти через мост, все-таки далековато, переезжали на лодке. Лодочник возил регулярно. Мы часто видели курсантов танкистов, когда они шли куда-нибудь строем и пели: Бронетанковая школа,
Комсостав стране своей кует,
Танки в бой вести она готова,
За трудящийся народ.

Здесь я видел Ворошилова, когда он выходил из горкома. Кстати, в этом горкоме меня принимали в комсомол. Не знаю почему, но я везде говорил, когда надо было рассказать или написать о родителях, я всегда говорил, что отец умер. И позднее потом, когда в партию принимали. И вот стою я на перроне станции Кунгур и жду поезда, чтобы уехать в Самарку. Уже тогда я на витрине читал большими буквами написано - "Дядя, убей немца". Это было уже лето 42-го, когда мы приехали из Перми с лесоперевалочного комбината, где меня обокрали. Везде уже была война. Когда я приехал в Самарку, дядя Коля уже пришел с фронта раненый в ногу под Старой Руссой и работал бригадиром тракторного отряда. Меня приняли радушно, как бы жалостливо, и долго решали, куда меня устроить на работу. Так как я еще ничего не умел делать. Дядя Коля часто возил меня на телеге, на которой сам ездил, туда, где велись работы по уборке урожая. Если спрашивали, кто это у тебя, он как бы с гордостью отвечал - племянник. Но потом меня все-таки устроили на работу. Повела меня устраивать бабушка Мария Максимовна Пермина, повела в лесхоз, не леспромхоз, а в лесхоз. Тут как она говорила, и муки дают, и шапку, и часто еще что0то. Определили меня возчиком на лошади по кличке "Баран". Я быстро научился запрягать и все делал сноровисто. Ленивым не был. Лесхоз заготавливал дрова, жег уголь, возил сено в город. И все эти работы стал делать я на своей подводе и санях и на лошади "Баран". Кто ему дал такое имя, я не знаю. Но упрям он был, и я вскоре убедился в этом.

Но прежде о дяде Коле, Николае Григорьевиче Пермине. Дядя Коля - младший брат мамы. Родился он в 1912 году. Когда моей маме было 7 лет, умерла мама ее, а через год умер и отец. Остались они круглыми сиротами. Мама, дядя Коля и Анечка. Маме было 8 лет, дяде Коле 3, а Аннушке всего 1,5 годика. Маму взяли к себе Осиповы, Аннушку отдали в приют, а Колю 3-х летнего взяла дальняя родственница Мария Максимовна Пермина. Так он и вырос у нее, у приемной матери. Очень она его любила, был он рослый, красивый, и ничего для него не жалели. У него было все для богатого жениха, когда он вырос. Играл на гармошке, имел велосипед, ружье. Перед войной он отслужил в Красной Армии. Женили его. Жена его, которую он очень любил, вскоре умерла и оставила ему сына Гришу. Дядя Коля очень тосковал, и рассказывали бабушки, что даже лечили его своими деревенскими средствами от тоски. Второй раз он женился, я точно не помню когда, но когда я приехал к ним, он уже жил с Марусей Сидоренко. Она работала дояркой, была рослая, пышущая здоровьем девка, меня старше всего на 3 года, а моложе дяди Коли на 10 лет. Дом был большой, места всем хватало. На печи всегда спала еще бабушка Егоровна, уже старая, но еще бодрая, мать Марии Максимовны. А мы с Гринькой на полатях, ему тогда было лет 7-8. И еда была по тому времени вполне приличная. Бабушка всегда пекла хлеб на отряд тракторный, и кусочек хлеба нам всегда перепадал. И керосину было много в бутылке, так что и в темноте не особенно сидели. Бабушка нигде не работала, но ее везде знали, и пользовалась она большим уважением. В начале 30-х годов работала председателем колхоза, но потом за что-то сняли и из партии исключили. Она была очень ко мне добра. На работу с собой всегда положит кусочек хлеба и бутылку молока. А когда уже наступили холода, заказала у кого-то валенки, и с собой зимой я всегда брал дядин тулуп. Летом мы возили из бора дрова на угольные ямы, где жгли уголь древесный, а потом его возили на Пласт. Вот тогда-то в лесу мой "Баран" и показывал весь свой характер.

Нагрузишь телегу дровами, а колесо вдруг наедет на пенек, а Баран встанет, и уже нипочем его не заставишь сдвинуться с места. Телегу ведь не отодвинешь от пенька. Сколько раз я плакал, разбивал от обиды об него молоко, кнута он не боялся. Все уже давно уехали, а я все в лесу один. На угольных ямах работали и молодые вдовы, в том числе и дяди Колина любовь Дашка. Я лежу в перекур, когда лошади отдыхают немного в обед, а они как нарочно начнут говорить про любовь, да кто с кем, да как спал. А надо мной смеются, говорят - у него…, или спит нарочно. Дашка была охальная баба, молодая, черная, красивая. У нее и дочка была от дяди Коли. Стал я уже и на вечерки ходить. Там играли и в поцелуи. Первый раз ко мне на колени села девушка, так было положено в игре. Я чуть со стыда не горел. Приходил с вечерок поздно, а на столе всегда бабушка оставляла кусочек хлеба и молоко. А утром уже на работу снова. Мне все это нравилось, и все было нипочем.

Ездили за сеном далеко в степь. Тут одно время я уже работал на быках. Ездили две-три пары. Быки злые, ярмо другой раз так сбросят, когда выпрягаешь, что и ушибить могли. Сено из степи такое душистое, с земляникой. Утром рано, еще темно уезжали и приезжали тоже уже темно. Песни всю дорогу пели. Один со мной работал, хорошо пел. Мы в два голоса, получалось, что самим нравилось. Я вообще петь любил и много знал старинных песен. Мама любила, тятенька любил, и я, наверное, в них. Мама рассказывала как-то, что у нее самые счастливые годы были, это первые три года после свадьбы. Пели мы, говорит, с Петей сладко. Голоса были чистые, красивые. Много мама песен знала, и я многие знаю, даже сейчас пою. Люблю. Иногда сено возили на Пласт. Зимой холодно, морозы, это 25 км. Катя Сидорестова работала со мной, это Марусина сестра. Муж у нее был на фронте, они жили с сыном Юркой. Ждала долго, всю войну. Какая же она была красивая! Она и сейчас жива. Маша как-то писала, что ей уже 80 с лишним.

В Самарке я уже стал покуривать самосад. Дома его было много. Бабушка его заготавливала для сына Коленьки разными способами. А вообще они заготавливали много. Кадки груздей, ягоды и др. В эту зиму с 42 на 43 год нас уже стали учить во всеобуче. Только мы во время занятий в школе, где проходил всеобуч, все время спали. На вечерках допоздна, а утром спать охота. С лета 43-го послали нас, бригаду девченок и мальчишек, я, наверное, один и был, далеко в лес, на лесниковую избушку. Где мы спали, и еду готовили, а в лесу пилили дрова. Норма была 4 кубометра свалить, очистить, распилить и в поленницу сложить. Я работал на пару с одной девченкой, с Сатыковой. Все таскал в поленницу сам, и сорвал живот. Так вправляла мне его жена лесника, ставила на живот горшок и выправляла. Здесь в это лето Маруся Абдрахитова и овладела мной. Все было слышно, и утром все девченки смеялись, так как спали мы все вповалку на полу и все было слышно. Здесь мне и пришла повестка идти в армию на призывной пункт.

Было это в августе 43 года. Я пришел домой. Бабушка мне собрала в дорогу, зашли проведать в родильный дом Марусю, она только что родила девочку, которую назвали Машей. Дядя Коля не знаю, где был. И пошли мы с бабушкой пешком 25 километров до г. Пласт, где был сборный пункт. Шли мы с ней неторопливо. Запомнилось, что она все время пукала, и чтобы скрасить видно неловкость, постоянно прибавляла: "Ох, последний дух солдата за Русь и за Царя". Много советов она мне говорила. И ты, говорит, Миша, скажи, когда будут спрашивать про родителей, что отец твой арестован в 37 году. Я так и сказал, и меня направили в Магнитогорск на пополнение трудового фронта. А уж совсем было направили в училище какое-то, ну а тут я им и брякнул, что отец мой арестован. На прощание мы с ней сфотографировались. И больше я ее не видел. Нет, не так. В Самарке мне еще придется побывать дважды. Это потом уже в последний раз в 46-м году. Этой же зимой 43-й на 44-й год я вновь побываю у них. Погрузили нас на машину и повезли в Увельку на станцию. 40 км до нее. Начиналась новая трудовая жизнь, уже самостоятельно, без родных и друзей.

Денисов М.П.